В Доме литератора Рыгор Бородулин, Павел Костюкевич, Анна Кисьлицына

Создателей и произведений
Рыгор Бородулин: "Через Библию и поэзии Цивилизация Возвратится к самой для себя"

Минская римско-католический приход святого Симеона и святой Лены сделала очередной подарок любителям белорусского поэзии — выдала аналогию переводов Григория Бородулина с традиционной восточной поэзии. В книжку "восклицаний поэзии Востока" вошли произведения 70-ти японских, китайских, корейских и вьетнамском поэтов. Веселая новость о выходе книжки застала поэта в поликлинике, но он разлюбезно согласился ответить на вопросы Миши Скоблы.
Михась Скобла: "Григорий, как вы себя чувствуете?"
Рыгор Бородулин: "Выход книжки — это как праздничек, как эликсир. В общем, я всю жизнь держался, и в особенности на данный момент стараюсь следовать завету Василя Быкова, который гласил: "Только работа выручает". Если ничего не делаю, я болен. Если же делаю — забываю все заболевания. Тут, в поликлинике, я прохожу осмотр, "ремонт", как автомобиль на станции технического обслуживания ".
Скобла: "Так вы и в поликлинике продолжаете писать?"
Бородулин: "вынашивал в голове, но не записываю. Осознаете — три человека в палате … Но читаю, думаю, стараюсь быть в форме ".
Скобла: "Вы свои перастварэньни из восточной поэзии именуют не переводы, а ссуды. Почему? "
Бородулин: "Переводы делаются из оригинала, а я же ни японского, ни китайского не знаю. Реальный перевод — большая ответственность. А я старался сохранить идея и образ ". Потому и именовал "займа".
Скобла: "Ду Фу жил 1 300 годов назад в старом Китае. Басе — 500 годов назад в средневековой Стране восходящего солнца. И по времени далековато, и в географическом измерении. Почему вы решили переводить двойным отдаленных от Беларуси и от XXI века поэтов? "
Бородулин: "У меня сохранилось онтология японской поэзии 1956 году, когда случаем купил — переводы Гитовича на российскую. Поэзия Востока выручало меня от официозного вершаваньня, она была для меня как глоток свежайшего воздуха. Это нескончаемая поэзия. А я стремился к нескончаемой поэзии всю жизнь. Желал издать свои займы отдельным разделом в 5-ом томе Собрания сочинений. Но 5-ый том мне "обрезали", он вообщем не вышел. А книжка "восклицаний поэзии Востока" увидела свет благодаря до этого ксендзу-магистру Владиславу Завальнюку и Алле Соколовской — при поддержке святого костела. Я на данный момент думаю — это третировать было, чтоб меня, рожденного в православной семье, в 1935 году ксьцив ксендз … Думаю, не случаем я получил и багаславеньне Папы Римского Иоанна Павла II. Любопытно было слышать из уст Папы лучшую белорусский язык.
А поэзия восточная и поэзия европейская лишь на 1-ый взор дальние друг от друга. Они, хотя и имеют собственный спектр, почти во всем идентичны. Увлекательная деталь. Был таковой белорусский поэт Симеон Блатун, профессиональный, он рано погиб. У него было стихотворение, где он ассоциировал радугу с обручем. И вдруг я отыскал тот образ в китайской поэта. Так что поэты всех материков лицезреют по-своему, но похоже ".
Скобла: "Поэты Востока воспользовались в большей степени маленькими формами — хокку (трехстрочий) и танку (пяцирадкови). Как для вас удалось удержать свою фантазию в таких очень лаконически формах? "
Бородулин: "Старался, как мог. Я к тому же поэтому обусловил жанр как ссуды, чтоб на случай чего иметь определенные скидки от требовательного читателя. А вообщем я при переводах стараюсь, чтоб стихотворение естественно зазвучал по-белорусски. Потому что как будто это по-белорусски написано. Вышел "белорусский восток" — я же родом с северо-востока Беларуси, выходит-тоже поэт восточный "
Скобла: "Сейчас и белорусские поэты пробуют писать в форме хокку и танка. Считаете ли вы плодотворным этот путь? "
Бородулин: "Пусть пишут. Как у нас в Ушаччине гласили: "Свободному — воля, гневному — поле, спасённаму — рай". Осознаете, очень трепетно именовать свои трехстрочий "хокку". У нас время от времени в "хокутворчасьци" доходит до бреда: "Я сижу за столом, пью кофе, по потолку ползет муха, а у меня не плохое настроение". Вот такие хокку
получаются. Главное, чтоб не дойти до парадыйнасьци. Да пусть пробуют, может, у кого-либо получится. Но я считаю, что если работать в форме хокку, то нужно стараться хоть малость выучить японский язык. Там же каждый звук на собственном месте. А так выходит: лицезреет око — да далековато хокку ".
Скобла: "Ex oriente lux (свет с Востока) — есть такое латинское афоризмов. А чем вам привлекателен Восток не считая поэзии? "
Бородулин: "Восток для меня привлекателен собственной поэзией и библией. Так как Библия тоже с Востока. Когда читаешь Библию и восточную поэзию, ощущаешь першароднасьць мира, молодеешь эмоциями. Вообщем, поэзия возвращает нас к першароднасьци, не уничтоженной прогрессом и цивилизацией. А через поэзию, через Библию цивилизация возвратится к самой для себя ".
С ВОСТОЧНОЙ поэзии. Займы Рыгор Бородулин
Ван Вэй (701-761)
Беседки у озера
Я рад гостя повстречать, Туман разослать ковром. На мелководном приплыл лодке Ко мне, как из позабытых веков. I вот на террасе с ним Мы беседуем за вином. А лотосы расцветала Со всех 4 сторон.
ЖАРТАМА пишу об откосами
Прибежав издалека, Ручеек гору тиши двинуть. Почему так свою печаль Желаю я утопить в вине? Да знает ветер, Что означает настроение для поэта, Нежностью поникшей листвы укутать тайком меня.
ЖИЗНЬ в горах
Весьнички закрываю, Сдерживая дрожь. Вокруг громоздятся горы. Предрассветных дазалочвае письме. Деревья рядом со мной приютили птиц своры. А люди посетить запамятовали — Не потому что было когда-то! Тростник будто бы припудренная, Его окружили травки, I лотос наряд теряет — красоваться не хочет. Мигает костра мраке Влево от переправы: Там собиратель речных орехов Возвратился и готовит ужин.
Ли Бо (701-762)
Баулы НОЧЬ ИЗ ДРУГОМ
Забудем грусть, приветствуя рассуждение, — 100 рюмок не утолю нашу жажду. А ночь банкетом полная, как глаз, При настолько полнолуния прогуливается сон далековато, Пока не покажется нам с последней каплей Земля — кровать, небо — одеялом теплой.
Воспевать гранатовым деревом, что вырастает под восточной окна моей соседки
У соседки моей под восточным окном, Ишь, гранаты пылают неизбывным огнем. В зеленоватой воде адаб'' ется коралл, Да с гранатом его не зровницца бешенство. К отраслей благоуханных, к опьяненным потеху I чудесные птицы летят на ночлег. Как желал бы я стать хотя веткой одной, Чтоб притронуться к риз соседки моей. I закрыты двери. Запята окно. I надежды нет. А смотрю все равно.
ДУ ФУ (712-770)
Записать свои МЫСЛИ ВО ВРЕМЯ странствования ночкой
Если же бы литература Хотя малость мне стало подспорьем. Высвободило бы от службы — Нескончаемой погони за хлебом. Сейчас же мое положение Подобно собственной опаской К чайки, которая митаецца среды землею и небом.
ОНО-НО Комо (IX в.)
Смотрю на вишневый цвет в годину длительных дождиках
Расцветший напрасно I счэзнув вишневый цвет, — О, мой век недолог! А все таки не звожу ресниц, смотрю Взором долгим, как дождик.
*** Одиночества жизни добавляет обман. Что нам, смертным, ждать от толики? Что остается? Голубой туман Над угли восемь неачахлым в поле.
САЙГЁ (1118-1190)
Туман на морском побережье
На берегу моря, Где саляварни кур, Даль стала для тьмы убежищем, Как будто счубилися Дым и туман вешним.
Соловьев под дождиком
Рыдают без просыху Под вешним дождиком Соловьи, абсевшы отрасли. Капля в буковых зарослях. Может быть, слезу?
ЛИТПРАЦЭС
ПАВЕЛ Костюкевич: "В БЕЛАРУСИ Я пишу об ИЗРАИЛЬ, А в Израиле О БЕЛАРУСИ"

"Шофер автобуса, который желал стать Богом". Книжку под таким заглавием, которая на деньках появилась в негосударственном издательстве "Логвинов", представлявшая первого февраля посольство Израиля в Беларуси. Это 1-ый перевод современной израильской прозы с иврита на белорусский. С переводчиком Павлом Костюкевич на презентации повстречалась наш корреспондент Валентина Аксак.
Валентина Аксак: "Государь Костюкевич, позвольте начать нашу беседу с вопроса об создателе переведенной вами книжки. В инструкции к минского издания «Водители автобуса, который желал стать Богом" написано, что Этгар Керет — один из самых читаемых сейчас в мире израильских писателей, и что его отец родом из Барановичей. А что еще увлекательное для белорусских читателей вы сможете сказать об этом, практически совершенно неведомого им писателя? "
Павел Костюкевич: "Я могу сказать, что это представитель новейшей волны всей мировой литературе, и его нередко именуют белоснежным клоуном мировой литературы. Еще он снимает киноленты. Как и
все современные писатели, в ближайшее время он подался снимать киноленты, и я надеюсь, что мы скоро увидим некие из их ".
Аксак: "Но родился он в Израиле, да?"
Костюкевич: "Да, но его отец родился в Барановичах и свободно читает по-белорусски, по-польски и по-русски. Я надеюсь, что отец сумеет оценить уровень моего перевода ".
Аксак: "А приезжал он сюда?"
Костюкевич: "Нет, пока. Понимаете, в Израиле такая неувязка, что люди, которые родились у нас в Беларуси, молвят, что родились либо в Польше, либо в Рф. Это как-то размыто там и много, в каких путеводителях пишется, что он родился в Польше либо в Рф, хотя точно знаю, что отец Этгар Керета родился в Барановичах ".
Аксак: "В собственном вступлении к книжке вы пишете о собственном знакомстве с Керета и его реакцию на ваше сообщение, что перевели его произведения и летите их выдавать:" Вау, неуж-то, очень приятно, а что за страна? "Что вы ему произнесли про Беларусь?
Костюкевич: "Я думаю, что читателям необходимо приобрести книгу и, надеюсь, им будет любопытно, что там написано, что я вмясьцив в рассказ человеку из другой культуры, запихнул, можно так сказать, о том, что такое Беларусь. Беларусь, естественно, с моей личной точки зрения ".
Аксак: "Ваш перевод Этгар Керета — 1-ая книжка современного изральскага писателя по-белорусски. Но, похоже, что и вы — 1-ый современный белорусский переводчик с иврита? Как для вас, коренному минчанин, далось овладение языком, который не так издавна перавынайшав для евреев очередной наш узнаваемый земляк Элизэр Бен-Иегуда, который родился и вырос в 30 километрах от Полоцка? "
Костюкевич: "Я могу сказать, что иврит — не такая непростая язык, так как, как минимум, в сынтаксысе, другими словами построении фразы, очень почти все взято из европейских языков, в том числе с белорусского при посредине идиш. И потому в принципе она достаточно легкая. Нужно изучить просто лексика, все другое приходит. Ее еще легче учить за британский ".
Аксак: "Сколько времени вы издержали на завладение возрождаемого до таковой степени, чтоб делать из нее литературные переводы?"
Костюкевич: "Это длинный процесс. Я не могу сказать, что я посиживал с учебниками, это — часть моей жизни. 1-ые слова, которые я выучил на иврите, это: туда-сюда, давай, работа и т.д.. Изучаешь с течением времени, начинаешь жить в этом языке. Нужно жить в Израиле, чтоб изучить отлично иврит. Вот и все ".
Аксак: "Читатели" Нашей Нивы "знают вас не только лишь как переводчика, да и как создателя увлекательных рассказов? Что и на каком языке пишется нашанивцу Павлу Костюкевич в Израиле? "
Костюкевич: «После приезда из Беларуси пишется про Беларусь, а в Беларуси пишется об Израиле. Вот таковой феномен всегда. Видимо, у человека сильное чувство ностальгии, и потому как-то охото писать о том, чего у тебя нет, о том, что ты не держишь в руках. А пишу на многих языках. Я работаю в маркетинговом бизнесе и пишу на иврите и по-русски. Такая работа. Естественно, для души пишу по-русски, тут нет никаких колебаний ".
Аксак: "Я и имела в виду — для души. А Собираетесь ли вы издавать свою книжку по-белорусски тут и на иврите там? "
Костюкевич: "Пока я не задумывался об этом, меня больше заинтересовывают переводы. Я таковой фанатичный переводчик. Мне что нравится, я то и перевожу, а перевод берет много времени и потому его у меня пока хватает лишь на переводы. Не считая иврита я перевожу еще с южноамериканского варианта британского языка. Перевел на белорусский один из романов Курта Вонэгута и забочусь пока о его издание ».
Аксак: "А кого из израильских писателей вы еще переводите на белорусский?"
Костюкевич: "Когда читатели" Нашей Нивы "пристально читали одно из моих рассказов, то я там чуть ли не побил писателя Взи Вайля, с которым встречался по поводу перевода. И я надеюсь, что 2-ая книга израильского писателя, которая выйдет в Беларуси, это будет книга Взи Вайля. Я надеюсь, что у нас с ним получится этот кооперативный проект ".
Аксак: "Опять при помощи израильской посольства в Минске?"
Костюкевич: "При помощи израильской посольства в Минске и с Божией помощью".
Аксак: "Как по вашему, был ли посреди присутствующих на нынешней презентации хоть один человек, который читает и соображает на иврите, не считая, естественно, государя посла?"
Костюкевич: «Не знаю. Я переводил на белорусский, и меня больше тревожило, понимают ли тут по-белорусски. И я надеюсь, что понимают ".
Критика
Анна КИСЬЛИЦЫНА
Ром
ан о БЕЛОРУССКИЙ творческой интеллигенции
Клаус Манн. Мэфиста. Роман об одной карьере. Издатель Дмитрий Колас. Серия "Литературная копилка". 392 стр.

Дмитрий Колос, издатель и переводчик, предпринял удачную книжную серию "Литературная копилка" — для тех, кто желает читать мировую классику на собственном языке.
На моем экземпляре книжки Клауса Манна рукою переводчика обозначено: "про нашу творческую интеллигенцию". Василий Троица прав — книжка эта на данный момент более животрепещуща для нас, чем для германцев. Сотрудничать либо не сотрудничать с властью? Похоже, что это, не главный вопрос европейской интеллигенции ХХ века, сейчас интересует один белорусов.
По воззрению Клауса Манна, профессионального отпрыска куда более известного Томаса Манна, приспособленчество и идеологический конформизм безизбежно оборачиваются потерей таланта. Конкретно об этом один из самых узнаваемых его романов, написанный в наизловещим 1936-м. "Мэфиста: история одной карьеры" — повествует о жизни Гендрыка Гёфгена, удачного актера, режиссера и интенданта столичного театра. Гёфген изменяет собственному таланту ради карьеры, статуса и средств. Методом компромиссов со собственной совестью он приходит к соучастию в грехах фашистского режима и становится творческим нулем.
"Он был растерзанную и возбуждены. Сильные рукоплескания НЕ заглушали мысли о том, что он банкрот, что он не состоялся, из него ничего не вышло. Отлично и принципиально, что приверженность толстяка, за какую он так дрожал, вновь завоевана. Но даже и этот весомый и принципиальный результат вечера не мог утешить и отвлечь его от мыслей о фиаско. Его высочайшие потребности — наилучшую сторону его честолюбие — не удовлетворены. "У меня не вышел Гамлет, — задумывался он грустно. — Газеты начнут уверять, как будто я до мозга костей датский царевич. Но это ересь. Я был липовый, я был нехороший — на такую самокритики меня еще свести. Когда я вспоминаю тот пустой глас, которым я декламировал «быть либо не быть …", — все во мне сьцинаецца … "
Ни в 1949-м, когда издатели, отказались печатать роман, и создатель покончил жизнь самоубийством; ни в 1969-м, когда произведение было запрещено к распространению на местности ФРГ, как оскорбительный для памяти величавого актера, который был макетом головного героя, ни в 1981-м, когда венгерская режиссер Иштван Сабо снял собственный блестящий кинофильм "Мэфиста", никому и в голову бы не пришло воспринять образ прыслугача режима как положительный. А сейчас мана Гёфген — герой школьных сочинений на тему "мой возлюбленный персонаж".
Так что случилось? Что поменялось в сознании современника? Неуж-то мы стали ценить профессионализм выше моральные свойства? Либо все-же история обучила, что неважно какая власть всегда будет сортовое наилучших, творческих, ярчайших … Не только лишь, чтоб увеличивать собственный авторитет за счет творцов, да и чтоб разделять их, а означает — продолжать править … Либо нам понадобился горьковатый опыт прошедшего, отраженный в двойной катастрофы создателя и литературного макета, которые в реальной жизни стояли на обратных позициях, а погибли идиентично — от перадазовки снотворного?
Роман Мана — быстрее пераствораны, чем переведены Семухой, — это не столько роман-биография, сколько роман-размышление. Рассуждение над фатумным судьбой творческой интеллигенции. Его стоит прочесть из-за многих обстоятельств. Из-за белорусского языка, так сочной, что тяжело уверить себя, что действие происходит в Германии. (Виват переводчику!) Из-за тагога редчайшего псыхалягизму, который, на самом деле, пропал с нынешней литературе. Псыхалягизму, который выдает в Мане одержимого фрейдиста. Из-за лиц, тени которых так либо по другому отразились в "Мэфиста". Самого Клауса Манна, морально реабилитированным исключительно в наш политкорректный время, когда никому нет дела ни до еврейских корней, ни к гомосексуализму. Густафа Грундгенса, германской театральной легенды, которого Борис Пастернак называл "Божественна", а Ман — ничтожным. Из-за 2-ой германской легенды — Готфрида Бена, чей образ мы также найдем в этом необыкновенном романе под именованием Пельке. И если для Мана дискуссия на тему — быть либо не быть, служить либо не служить, завершилась в 1949-м, то его герои продолжали полемизировать с ним до конца своей жизни, ища оправдания уже перед мертвым создателем.
Так, незадолго до погибели более чем удачный Готфрид Бенн в автобиографическом произведении "Двойное жизн
ь" ворачивается к письму Клауса Манна, отосланного ему четверть века вспять.
"Сейчас стало одна практически неминуемая закономерность: очень мощная склонность к иррационализма ведет к политической рэакцыйнасьци, если не быть просто по-дьявольски асьцярожным.Спачатку широкий жест против" цивилизации "- жест, как я понимаю, привлекательный для людей духовных; после неприметно оправдывается культ силы, а позже уже неподалеку и до Адольфа Гитлера. Не вышло потому что произнес на деньках один писатель: "Просто Бенни так разозлился на государя НН, что стал нацистом.« Я отлично понимаю, что есть тыща обстоятельств злиться на государя НН, но ни до таковой степени, чтоб предавать духовности вообщем. Ни НН, ни ММ не смогли бы меня завести так далековато. Напротив, тогда, как ЛЛ сейчас отыскивает пути и средства, чтоб остричься малость под фашиста, — и может «нация» завтра у него займет место, которое вчера занимала "классовая сознательность» — я понимаю сейчас как никогда ясно и верно, где мое место ».
Это письмо совершенно юного — двадцатисемилетний — Клауса Манна поднимает архиважно вопросы, ускрываючы источника, логику и механизм рэнегацтва. Конкретно эти вопросы и лягут позднее в идеологическую базу "Мэфиста", романа, который следует рассматривать не только лишь как художественное произведение. Сначала, «история одной карьеры" — это интродукция к истинной катастрофы, как обычно кропотливо написанной самой жизнью.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: