Календарь

Май 2013
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Апр   Июн »
 12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Архивы

Как гребцы превратились в скакунов

Общество
Господин Владимир, Ваши произведения много раз переводили на другие языки. Или повезло Вам на переводчиков? Случались ли в сотрудничестве с ними печальные «проколы» или, простите за невольный каламбур, веселые «приколы»?

Анна, молодая переводчица

По моему мнению, твой переводчик — это самый дорогой, самый преданный твой читатель.

Разве не удивительно, когда еще, по сути, юный автор достает из почтового ящика письмо из известием, что известный переводчик заинтересовался его первой повестью? Так послужило причиной со мной после выхода дебютной книжки прозы «Здравствуй, моя шиповник» Автором письма был старый мудрый мастер с эстонского острова Сааремаа Олев Йыги. Благодаря ему первой другою языком, на котором зазвучала написанное мной по-белорусски, стала эстонская, а не российская, как обычно случалось тогда. Это был большой и, наверное, незаслуженное честь, так как господин Олев пераввасабляв по-эстонски Янку Брыля, Ивана Мележа, Василя Быкова …

Переписка с прославленным саарэмцам было для меня настоящей духовной роскошью. Но вместе с тем и прекрасной школой. Один из моих литературных героев — молодой убийца Васька — имел за решеткой прозвище Козел. Кому-то может показаться, что смысл ее — однозначный. А вот Олев Йыги составил целую таблицу с различными цветовыми оттенками и коннотации этого тюремного срока. Таблицу сопровождали ссылки на добрый десяток раритетных словарей, среди которых были, как помнится, даже какие-то шпионские.

Повесть напечатали в Эстонии одновременно с появлением в «Лиме» рецензии на мою книгу. Автором был один из наших тогдашних мэтров, у которого лестные слова сыпались словно из сказочного рога. Несколько дней я бесконечно перечитывал ту публикацию и летал как на крыльях. В пятницу пришло письмо от Олева. Он, как всегда назвав меня «дорогим коллегам», остроумно, но безжалостно уничтожил рецензию и рецензентов, а отмеченные им произведения назвал наиболее слабыми и беспомощными, посоветовав больше таких не писать, а мэтру не верит.

Возможно, это лучший урок, который я получил в своем литературном жизни. Так жаль, что прочитать мою вторую книгу Олев уже не успел. С меня, очевидно, было бы больше толку.

Проколы и приколы начались, когда мой сборник прозы включила в план московское издательство «Молодая гвардия». Исторические рассказы опытного и добросовестно переводила Валентина Щедрина. Она прекрасно владела белорусским языком, но все равно присылала длинные списки вопросов. В итоге «прокол» в тексте, что пришел на авторизацию, нашелся только один. Мой «кажанаваты», иными словами, низкорослый шляхтич превратился в «шляхтича, похожего на летучую мышь», из чего мы потом вместе посмеялись.

Но книга имела еще и современную часть. Ее продвигал к российскому читателю некий товарищ Пяцибратав, который на связь упорно не выходил. Издательская секретарша на мои звонки уклончиво отвечала, что загадочный Пяцибратав вышел, заболел или почему-то поехал в Ханты-Мансийск. Присланный мне наконец на вычитку текст породил стремление немедленно купить билет, приехать в Москву и, извиняюсь, неплохо начистить старшему брату Пяцибратаву морду.

Слово «рядом» перевоплощалась в российское «посмотри», «приму? С» становился «при? Мусом», а «судьба» — «лесом».

Переписывать заново мне пришлось практически каждый сказ. Да что там предложение! В результате кропотливого труда неуловимого мастера художественного перевода часто искажался и калечывся смысл всего текста. Да и как могло быть иначе, если слово «рядом» перевоплощалась в российское «посмотри», «приму? С» становился «при? Мусом», а «судьба» — «лесом». Трансформация «спичек» в «зажигалки», «воскресенья» — в «неделю», а «ставни» — всего лишь в «окна» вызвала, пожалуй, вздох облегчения, так как в следующей строке вместо «фиранкак» чудесным образом возникали, нужно признать, гораздо эратычнейшыя, но абсолютно неуместны в том контексте «простыни». В другом рассказе с ситуацией, действительно приближенной к эротической, присутствовал кот на кличку Монтесума, который невоспитанный хотел помочь хозяину заниматься одним важным делом. Тот то и дело раздраженно кричал на помощника: «Псик» В результате котов в тексте стало два: Монтесума и Псик. Надо отдать переводчику должное: по крайней мере однажды он заглянул в словарь, откуда узнал, что «икона» — это «оскорбление», и без лишних сомнений повесил «оскорбление» на сте
ну.

Когда моя русская книжка «пока не погасла Свеча» вышла, я познал, что карательная экспедиция в Москву все равно закончилась бы впустую (если бы не драматично для меня самого). Пяцибратав, которого я успел окрестить Прайдисьветавым, на самом деле не являлся лицом реальной. За этим братским псевдонимом скрывалась целая хэврачка литературных проходимцев, что явно смотрели на белорусов да их язык и литературу как на нечто второстепенное.

Да чего ждать от пяцибратавых, если так относились к нам, ублюдок, их маститые наставники? Помню, как меня в числе дюжины молодых отечественных литераторов пригласили на заседание Совета по белорусскому литературы Союза писателей СССР. Рассмотрение наше творчества начался с выступления известного московского критика, который то ли обрадованно, то ли удивленно сообщил, что, мол, вчера читал тексты гостей и вдруг понял: белорусский язык все же, наверное, существует.

Слава Богу, мне больше лёсила на переводчиков других. На тех, кто понимал, что переводится не словом словом, не предложение — предложением и даже не абзац — абзацем, а смысл — смыслом.

Я упомянул бы чешку Франциску Соколова, немца Норбэрта Рандова, литовку Альму Лапинскене.

На украинскую меня прекрасно перевел Александр Ирванец, с которым мы имеем удивительно близкое сьветавспрыманьне.

Три книги вышло у меня по-польски. По моему мнению, прекрасно справился с прозой Ян Максимюк. Если вернуться к приколов, то в рассказе «Рыба и другие» один плохой мальчик всю ночь ходит по городу с лезвием в руках. Он пока что не собирается никого резать. Просто город оклеены объявлениями, что там состоится «чемпионат СССР по академической гребле», и мальчик старательно вырезает в слове «гребля» две первые буквы. Что делает в польском тексте Максимюк? Он искусно превращает соревнования по этой самой «гребле» в первенство «w skakaniu do wody». Задача ночного ревнителя существенно упрощается, так как теперь ему достаточно отрезать всего одну букву.

Ну а блестящий перевод на польский язык поэтической книги «Паром через Ла-Манш», сделанный Адамом Поморском, принесла очень дорогую для меня премию Гданьской мэрии.

Когда-то в нашем (а теперь уже давно их) Доме литератора выступал советский поэт Расул Гамзатов. На вопрос, доволен ли переводами своих стихов на белорусский язык, знаменитый горец ответил велеречиво и Предусмотрительно. Оригинал, мол, — как персидские ковер, что сияет всеми цветами радуги, а перевод — тот самый ковер, перевернутый на блюдо. А поскольку его, Гамзатова, сначала переводят с аварского на русский, а потом уже белорусы еще раз — с русского на свой язык, ковер снова переворачивается и сверкает.

Звучит красиво, но согласитесь, что в такой творческой методы больше всего пыли.

Я рад, что меня переводят с оригинала. Говорят, что именно с белорусского на чеченскую сделал незадолго до своей смерти перевод моего эссе «Независимость — это …» однокурсники нашего Леонида Голубовича на московских Высших литературных курсах, поэт и политик Зэлимхан Яндарбиев. Надеюсь, что Аллах не счел то грехом. Пусть длить он на земле память о господине Зэлимхана!
 

 


SQL - 16 | 1,727 сек. | 7.44 МБ