Календарь

Январь 2013
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Дек   Фев »
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031  

Архивы

Нераскрытый секрет бабушки Агаты

Алена Левкович

Снова жизнь прижала так, что стало жалко себя до боли в груди и захотелось заскуголиць-завыть раненой тигрицы. Опять пришло понимание, что хотя разбил голову о стену, а сердце — о недоступное небо, ничего не поможет, потому что, как говорила бабушка, «планеты твоя, дитятко, такая». Снова появилось упрямое желание жить дальше и — преодолеть. Снова Вспомнилось бабушка Агата. и я решила, что обязательно на этот раз съезжу к ней — в старом блокноте сохранился ее адрес, а пути командировки лежали аккурат по соседнему району. Надо было свернуть всего лишь на какой-то десяток километров …

Я удивительно легко нашла ее дом, хотя номер на углу едва проглядывало из-под рыжей ржавчины. Калитка была незашчэпленая, но поддалась с трудом, пронзительно завишчавшы завесами. Во дворе пахло спелыми антонавками — папа-дав с карчыстай старой яблони, они лежали непазбираныя, несколько из них сочные хрустнуло под ногами: яблоки всыпали и заросшую Мураги тропу. Двери не были заперты на щеколду — значит, хозяйка дома, может, прилегла отдохнуть. В темных сенях пахло плесенью и какими-то зёлками, что тут же, по углам, висели, связанные в пучки. «День хорош в дом!» — Крикнула, пераступившы порог кухни. Стены адазвалися молчанием, постояв минуту, вошла в единый большая комната. Засланный выцветшие сотканной вручную посцилкай кровать, круглый стол, пара также круглых деревянных жестких кресел. В углу — большой, с каваными замками, сундук, над ним — почти черный от времени икону с изображением неизвестного святого. и — ни души.

Когда через некоторое время я вышла на крыльцо, сразу заметила изучающий глаза дородной женщины, что смотрела из-за соседнего забора. «Вам кого?» — Спросила грозно, с интересом разглядывая с ног до головы, смачно грызя огромный красный яблоко. «А соседка ваша где, бабушка Агата?» — «Го, Агата уже на кладбище третий месяц. Даже не третий, четвертый, в мае умерла, как раз после Пасхи ». — «А почему же тогда дом незамкнутый?» — «А кому ее караулить? Сын приехал из той Швейцарии, похоронил, да и поехал назад. Берите, говорит, кто что хотите, а дом все равно продавать не буду, не нужен мне те деньги, более важданины, чем их. Оно и правда: дом старый, еще года два постоит без присмотра да и развалится вдребезги. и взять там было нечего. Бедно Агата жила. Даже газа не было, печь есть варила. Я вот только радива у нее забрала — хорошее было, Толик со Швейцарии привез. Он хотел ей в городе квартиру купить, чтобы пожила как человек — отказалась. и вообще запрещала ему подарки большие везти и денег не брала, когда хотел бросить. Зато похоронил как королеву — все дивились. Одна гроб, может, миллион стоило »… Тетя вдруг спохватилась, чуть не падавившыся яблоком: «А вы кто такая? Зачем вам Агата? »-« Да так, знакомая. Поговорить хотела »… Соседка, судя по всему, мне не поверила, и еще долго, идя по прямой деревенской улице, я спиной чувствовала ее подозрительный взгляд. Впрочем, мне было все равно. Я опоздала. Не успела. и это было досадно и больно, словно потерял что-то очень дорогое в этой жизни.

Мы с бабушкой Агата были знакомы всего три часа — встретились в выжидательной зале Барановичского вокзала. Нужную электричку на Минск в тот день отменили, до следующей оставалось еще много времени, а ворочаться в квартиру родственников на окраине, которые, к тому же все были на работе, не хотелось. «Девочка, а ты не знаешь, скоро дизель на Волковыск?», — Услышала вдруг голос. Старушка была такая маленькая и сухонькая, что я, когда садилось рядом, даже не обратила на нее внимания. Глубокие морщины на лице, натруженные старческие руки, пряди белых-белых волос из-под пестрой красивой платки, голубые, чистые, как у ребенка, глазами. Она была так похожа на бабушку Амильку, которая меня растила и которой сейчас иногда так не хватает … Я тогда словно родную ее пожалела: вот едет старый человек в белый свет, будет теперь сидеть на вокзале до вечера, ведь будний день, поезда редко ходят …

«Чего это вы в такую дальнюю дорогу одна исправились?» — Спросила она. «А ведь я, дитятко, ездила марки за немецкий плен получат, — доверчиво отозвалась бабка. — Оставил все в банке, на книжке. Мне они не нужны, а как умру, сыну похоронить будет на что. У него-то и своих денег хватает, но зачем чтобы тратил »… Бабушка вдруг вздохнула тяжело: «натерпелась я горя в том плена. Марками хотят теперь откупиться. Ото чтобы все, кто мне горюшко дал, да за него после платили, деньги бы имела незвярнёныя, богачку бы на весь мир была »…

Жизнь ее сначала котяра спокойной, широкой, как Щара, течением. Жила с родителями под Слоним, закончила несколько классов польской школы, работала вместе с братьями и сестрами на своей земле — у родителей был изрядный кусок, из него и жили. Был у нее и любимый парень — сосед Константин, с которым встречалась пока втайне от родителей, но за которого мечтала выйти замуж. Были теплые летние вечера, были звонкие песни над Щарой, была молодость и ожидание чего-то очень хорошего и хорошего. и сентября 39-го они встретили с молодым энтузиазмом: пришла новая власть, которая обещала простым людям все блага на земле, стали жить в новой великой стране, о которой еще мало что знали, но о которой говорили, что ей надо гордиться, и они готовы были это делать, только надо было сначала узнать, что такое она — это страна.

Константину об этом узнать лёсила очень быстро. В октябре 40-го было договорено насытились их свадьба. Агате было семнадцать, ее жениху — на два года больше. За два дня до свадьбы, когда уже даже был испеченные красивейший каравай, Константина вызвали в Слоним. Домой он не вернулся — по деревне поползли слухи, что его, как польского и фашистского шпион, увезли в Барановичи в тюрьму, а оттуда только одна дорога — «в расход» … Немного придя в себя от горя, Агата с отцом сами поехали к Слонимского начальства. В одном из кабинетов «отзывчивых» дядя настойчиво посоветовал: «Вам лучше никому не говорить, что вы его знали вообще. В такой сложной политической ситуации такое обвинение. Забудьте лучше о нем скорее, найдите себе нового мужа и живите дальше »…

«Сколько слез я тогда выплакала — одному Богу известно. Ну какой из него был шпион, мальчик же совсем зеленый. Он о тех фашистов и не знал толком ничего. Мне все казалось, что ошибка вышла, что скоро во всем разберутся и его отпустят. Все глаза проглядела, ожидая. А он все не шел »… Он не вернулся ни через месяц, ни зимой, ни весной. А Агату предпочел молоденький лейтенант из части, которая стояла в соседней деревне. Видел, что девушка к нему ухаживаний без всякой дружелюбия относится, поэтому решил на отца ее нажать. Мол, если пажэнимся мы с ней, со всей семье позор уберется. А то останется в девках: кто захочет взять шпиёнаву невесту. и на семьи пятно на всю жизнь. Отец согласился — побоялся за себя, за нее, за младших. После Пасхи в 41-м свадьбу згуляли.

«Я до последнего, даже за столом свадебном сидя, ждала, что вот сейчас дверь откроется, войдет Константин, прогонит от меня Гришку ненавистного, а сам меня просто на руки схватит и понесет. Не пришел. Гришка меня убеждал, что его уже и в живых давно нет »… «Сцерпицца — злюбицца», — так ей тогда перед свадьбой мать сказала. Терпеть — терпела, а полюбить, чтобы и хотела, не успела бы … Через два месяца война началась. Гришка только забег на рассвете в дом, поцеловал сонную и побежал в часть. А через неделю в деревне уже новая власть была.

Она не знала тогда, жив ее Гришка, не вспоминают уже почти и о Константина. За несколько лет столько всего изменилось, а ей было чуть-чуть за двадцать. В деревне расстреливали за связь с партизанами, сожгли несколько домов. Фашистские солдаты смотрели на нее и сладострастия скалили зубы. Она боялась выходить из дома, а когда выходила, старалась не смотреть по сторонам. Главное было выжить в этом аду и не потерять разум. Она не знала, что настоящий ад у нее еще впереди.

В декабре 43-го по деревне расклеили приказ: всем молодым людям до тридцати лет приехать в город для чего-то регистрации. Ослушаться было нельзя — за это угрожали расстрелом. Они с подругой поехали на отцовской повозке и вместе с другими парнями и девушками собрались в большом зале вокзала, где якобы и должна была проходить та «регистрация». Вместо этого им прочитали короткую лекцию о том, какой им выпала честь — работать на благополучие великой Германии, загнали в «цяплушки», заперли дверь. Только когда поезд тронулся, они осознали, что их везут в рабство далеко от дома. «Слышала бы ты, какой там крик стоял! Девушки млели, парни пытались пол разобрать, но где же ты выскочишь на такой скорости »… Через несколько дней они оказались в Германии. Кого-то направили на заводы, Агата же попала к хозяевам — на большую ферму недалеко от западногерманского городка, название которого бабушка так и не смогла правильно произнести. Хозяйка была красивая светловолосая женщина. Но вся ее красота и любезность исчезало, когда она начинала говорить со своей рабыней. Агата ни слова сначала не понимала по-немецки, и разъяренная фрау таскала ее за длинную косу и мясила тем, что попадалось под руку. «У меня такие косы хорошие были. А пока там была, волос на голове почти не осталось »…

Знясильваючая работа каждый день — одних коров вручную она выдойвала тридцать голов, постной еда (ей даже иногда полыхавшими от свиного мешанки), оскорбительного, как к животному, отношения всего семейства. Правда, хозяин иногда бросал на нее направлена заинтересованные взгляды, которых она старалась вникать. А однажды, спустя полгода, он пришел в сарай, где она ночевала на какой-то дярузе, злобно зашипел сквозь зубы: «Молчи» и навалился на нее всем телом. Что она могла сделать? Ее же могли очень просто убить, и никто бы даже не поинтересовался ее судьбой …

Он после часто к ней приходил. и она вынуждена была терпеть, ведь ей было всего двадцать две и она очень хотела жить. Единственное, чем могла отомстить, — посылать полные ненависти и презрения взгляды им вслед. Когда весной 45-го ее освободили американские военные, она была на пятом месяце беременности. «Мне тогда американцы говорили: оставайся, к нам, там тебе и твоему ребенку хорошо жить будет. Только куда! Домой очень хотела, родителей повидать, младших …

Малый родился по дороге домой — она вернулась только осенью — два месяца была в фильтрацыйным лагеря. Тут же с дороги обрушилась большое, как мир, горе — год назад умерла мать. А отец, когда появилась на пороге с ребенком на руках, ничего не сказал, но через несколько дней произнес все же: «Уехала бы ты, дочка, куда. Позор такую в семью привезла. Люди уже головы от дома отворачивают ». А куда ей было ехать? Забрала Толика и пошла на окраину села, там жила старая женщина, немножко не в себе, вот она и прижала. На деревню сначала выходить боялась: «немецкий подстилку, приволок ее» — это самое мягкое, как ее тогда называли. А тут еще Гришка, муж, вернулся. Жив, не ранен даже. Зашел в дом, посмотрел на нее, на малыша, плюнул с досадой и отвращения и ушел. Больше его в насытились их деревне никто и не видел. Уехал, наверное, на свою родину, под Рязань куда-то.

Так и жила. Толик рос хорошим мальчиком, послушным. Она в колхозе работала. С отцом так до его смерти отношения и НЕ наладились. Построил колхоз им с сыном дом небольшую. «Толика малые так уж дразнили, так дразнили. и «немец», и «фашист». А он на всех с кулаками метался. Я, бывало, отобью его в целой Араве, а потом сижу и плачу. А он придет, за шею обнимет … Мамка, говорит, подожди, вот вырасту, я им всем покажу »…

А в 56-м — как снег на голову — Константин из лагеря вернулся. Вот, дорогая, как бывает. Говорили: шпион, а через шестнадцать лет выпустили — невиновен. Радуйся. А что шестнадцать лет из жизни у человека забрали »… Он вернулся и сразу пришел к ней. Больной, почти старик, измучен. Но — все простил. и замужества ее неудачное, и сына незаконнорожденного … «Жили мы хорошо. Он и Толика любил, на свою фамилию записей. Своих же детей у нас не было. Через пять лет, правда, абязножав мой Константин. Что же ты хочешь: столько лет где-то в вечном холоде лес буквально валил. Но все равно все тропы мне старался заступать. Двадцать лет уже, как я его похоронила. Так и киваюся одна »…

Сын в школе очень немецким языком увлекся. («Чтобы не зря немцам звали, говорил»). Потом в Москву поехал поступать — учитель посоветовал. Долгое время там в министерстве работал, еще при Громыко, а уже год пятнадцати в посольстве в Швейцарии. Семья там, дочери в университете учатся … «Редко ко мне приезжает, раз в два года. Не следует ли в него иначе. Письма пишет, да у меня уже глаза не те, чтобы их читать. Попрошу если соседку, а если и так лежит неоткрытых. Я подойду, на конверт посмотрю, сердцем почувствую, что все у него хорошо …

Гнусавый голос из репродуктора объявил, что посадка на Минск началась. «Ты, Леночка, обязательно ко мне в гости приедь, — заторопилась бабушка Агата. — Запишет: дом номер семь. Улиц у нас нет — одна всего улица »…

Я тогда пообещала, что приеду. и часто, когда прыцискала так, что не было, казалось, силы терпеть, вспоминала бабушку Агату с ее синими глазами, которые так и НЕ разучились смотреть на этот мир с доверием и любовью. и вот — опоздала на какие-то три месяца. Хотя она и с того двухлетнего воспоминания мне улыбается хитренько, и снова слышу ее голос: «Жизня, она, дитятко, всякая бывает. Но если Бог ее дал тебе, — радоваться надо, что она у тебя есть »… У нее это получалось. Я только спросить хотела: как? ..

SQL - 19 | 0,389 сек. | 7.44 МБ