Календарь

Январь 2013
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Дек   Фев »
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031  

Архивы

Народный писатель

Генрих ДАЛиДОВиЧ

К 80-летию Ивана Мележа

<иmg alt="Народный писатель" tиtle="Народный писатель" src="иmages/sиmg.pl?base=08022001.db&c=3&p=16&иmg=NarodnиM.jpg" border=1>

Иван Мележ обозначился как литератор еще в 12 лет: в 1933-им написал рассказ по рисункам на тему «Приключения на границе» для журнала «Искра Ильича». Произведение пахвалили; Мележ всегда тепло вспоминал то, что было «первым письменницким успехом, первой авторской радостью. Оттуда все и началось ». Рисовал, был артистом в драмкружке и в 1938-м с отличными оценками закончил десяцигодку. Мечты повели в Московский институт истории, философии и литературы, куда должны были зачислить без экзаменов, но не взяли да еще адчытали; на следующий год снова постучался в дверь того учреждения, и уже удачно. Тогда же серьезная творческая заявка в печати — стихотворение в «Красной смене», затем — в «ЛиМе».

Учеба перапынилася: забирают в армию и уже в 1940-ом посылают в бой — «освобождать Северную Букавину и Бесарабию». А скоро — вторая мировая война и уже в декабре 1941-го — ранение. Когда подлечился, его, партийного уже, направляют учиться на курсы палитсаставу, где заместителем начальника … Л. Брежнев. Последний и подписал документы, что курсы закончены на «отлично».

В 1942-им под Ростовом Мележ снова ранен. и уже очень тяжело. Забегая далеко вперед, напомню: Мележ время мялся и невольно потирал-гладил права, плечо, опасался непогоды или говорить на морозе, избегал крепких напитков. Не все понимали это, кое-кто считал, что он очень уж ценит себя. А на самом деле все было иначе, хуже: там, под Ростовом, бомбовый осколок разбил ему плечо (с 1950-го Мележ инвалид иии группы, а затем еще и с букетом болезней: туберкулез, нефрит и т.д.). Так вот, после второго ранения его собирали, склейвали в больницах Ростова, Ессентуков, Тбилиси, но до войны он был уже годился, и его направили в Бугуруслан преподавать военную подготовку. Физически искалеченный молодой человек мужественно цепляется за жизнь и даже больше: добивается права учиться на литературном факультете Молдавского пединститута (занимается только на пятерки), пишет (левой рукой, так как правая бессильно) дневник, рассказы и — высоковатый, стройный, с ясным лбом и притягательным взором то заинтересованных, то скучноватых глаз, бледное, — укахав у себя красавицу, которая станет его женой.

В 1943-им Мележ попросился в Подмосковье. и не просто в ту Сходня — а в Белорусский государственный университет, где преподает военную подготовку. Впоследствии, в 1944-ом, он, студент, выполняет вон какую миссию — перевозить учреждение в Минск. Если кто желает о том знать больше, то может обратиться к тогдашней свидетеля, дочери бывшего крупного государственного деятеля В. Козлова, Ольги Васильевны, преподавательницы филфака БГУ, об этом рассказывает ярко и вдохновенно.

В Падмаскови Мележ сильнее становится на ноги как празаик: одно из его рассказов преподаватель БГУ подает в Москву К. Черному. Тот пишет теплый лист, верит в молодого автора как у писателя. Уже в Минске, после освобождения, видимо, произошла насытились их встреча — классика, средних лет больного человека с тяжелым судьбой (его не только постоянно павучали, как и о чем писать, но и били — в чэкисцких подвалах, от чего также он ушел раньше времени из жизни, всего лишь в 44 года) и начинающего, почти наполовину моложе, но совершенно нездаровчага. Черный был полон творческих замыслов, но уже знал, что и не успеет их осуществить, и опять же, как в 30-ые, не позволят делать так, как он хочет (к слову, в войну, когда в своих статьях будил патриотизм, народную достоинство, якобы согласились с его мнением, что белорусский народ и государственность начинаются со времен Полоцкого княжества, но после войны запретят об этом даже напоминать), он, мощный талантом Черный, мог только горестно проговорил: «Боже, Напиши за меня мои романы! , поэтому, естественно, чутко, тщательно передавал определенные творческие секреты молодому празаику, взывая прежде всего заботиться о языке, без высокого уровня которой не бывает ни народу, ни литературы. Не случайно же позже Мележ аспирантам напишет монографий о творчестве Черного, где многое верно и сегодня, а став автором «Людей на болоте» и имея перевод их на русский язык, пожелал, чтобы они в Москве вышли под одной обложкой с романом Черного «Третье поколение »: Черного, повторим, не стало в 1944-ом, но после 1956-го, после ХХ съезда, белорусский проза повнимательнее обратит внимание на тот путь, на той направление, которое после Ядвигина Ш., М. Горецкого, Изм . Бядули, Колосова «Новой земле» и Полесских повестей во многом удасканалив он, Черный. Тогда яснее убачылися как его просчеты (к слову, схематично заключение отдельных произведений), так и большие достижения (осмысление истории и современности, влияния событий и директив времени на судьбу человека и народа, спасцижэнне духовного мира личности, высокая культура творчества).

Тем не менее, есть свидетельства, в том числе и самого Мележа, что ему в 40-ые и 50-ые не только как человеку, но и как творцу было не совсем легко, ему еще и еще раз требовалось быть терпеливо и мужественным. С книгами прозы «В вьюга», «Горячий август», «Минский направление», «близкое и далекое», «В городах дожди», «Что он за человек» да с пъесами и нарысами. Сам он о том времени написал так: «… это был очень важный для меня время, время поисков, раздумий, разочарования, самопознания »

Почему такое? Да Полистайте тогдашние журналы, газеты, критические книги. Незыблемые авторитет в Я. Коласа, хотя его лично хитро не допускают к народу, а народ к нему (помните, о чем его последний лист, с которым его не хотели принимать в ЦК, что приударила его смерть? О судьбе языка, который, взяв разгон бежать в коммунизм, начали отовсюду выдавливать); сильные позиции в П. Бровки, К. Крапивы и М. Лынькова; набирают мощи А. Кулешов, М. Танк, П. Панченко и другие; из Мележавага поколения в поэзии укрупняется большая плеяда поэтов , а в прозе выходят вперед другие, прежде всего два молодых лауреаты сталинского премии: на современную тему, минуя Т. Хадкевича, М. Паслядовича и других, выделяется и. Шамякина; на западно свежестью и художественность превосходя партийного фундаменталиста П. Пестрака, — Я. Брыль, после первой, хрущевской, адлиги наступает благоприятное время для А. Кулаковского, А. Чарнышэвича, М. Лупсякова, М. Лобана, и. Навуменки, А. Карпюка и других, а еще в хорошем смысле, как цунами, в нашу литературу хлынули «дети, обугленные войной», которые буквально забушавали, с молодым импэтам заштурмавали сталинские бастионы, сацрэализм с его теорией «борьбы наилучшего с хорошим», т.е.. с ложью и приукрашиванием действительности; в критике уже другие пытаются заканаводиць в моде: по поэзии — Р. Бярозкин, по прозе — А. Адамович; узыходиць звезда В. Быкова; идет Вл. Короткевич; начинают понемногу возвращаться произведения репрессированных, хотя за то, чтобы быть или не быть тому же М. Горецкому, разразилась битва, которая вылилось на пленум ЦК КПБ …

Может, все было и иначе, проще или, наоборот, сложнее, об вышеупомянутые произведения Мележа тоже были отзывы, рецензии, но все же краткие и скромные, а то иногда его имели в печально известном числе: «и другие». Видимо, критики считали, что он «не дотягивает», а он сам крывдився, что его «не совсем замечают».

Новое шло очень напористо, но и отчаянный, иногда грубый был ему заслон того, что отжило да руки не свернула. Уже и наше поколение, рожденное после войны в землянках, вступив в литературу в 60-е, застала продолжение полемику — как демократическое, рассудителен, научную, так и примитивного критику со оскорблениями и ярлыками.

В принципе, как понимаю, тогда главное в устных и письменных баталиях было в определении, поддержке пути, по которому должна была литература пойти дальше, а также в определении, поддержке тех, кто в ней личность, а кто обычный конъюнктурщик или тот, кто сам прямолинейности и другими такими вещами портит, тратит свой талант (о чем-то таком в свое время в одной из миниатюры прекрасно зъиранизавав Я. Брыль примерно так. Слушают певца. Один: да у него совсем нет голоса! Второй: но зато как он широко открывает рот!). Так вот тогда вскипели страсти по поводу следующего: усилить традиции народности, национального, внимания к человеку, как это некогда делали Ф. Богушевича, Я. Купала, Я. Колас, М. Горецкий, придерживаться сацрэализму с его «актуальностью», руководящие ролью партии, показом прежде всего производственных проблем и номенклатурного героя?, выбрать другое — абстракцыянисцкия «новаторство, поиски и эксперименты? Одни желали взвысиць литературу как таковую, а другие впарцилися, чтобы она оставалась в обслуге «мудрых партийных постановлений». Бесспорно, наиболее досталось В. Быкову за его повесть Мертвым не больно, если на него уйму набросились франтавики и партизаны, генералы и рядовые за «антыгераизм» — т.е. за желание сказать суровую правду о войне, разоблачить приспособленцев, оживить тех, кто погиб по вине бяздарнасци и жестокости, когда человеческая жизнь не ставился и в грош. В. Быков спасся Москвой и заграницей; А. Кулаковского за его «Дабрасельцы», где он вытащил всего одну цаглинку с высотки командно-административной системы и показал, как может рухнуть этот громадина, буквально линчавали; Я. Василёнак после истребительных рецензии на свое произведение ушел через инфаркт или инсульт …

и вот подал голос ОН!

Он собирался сказать то еще в 40-ые, когда хотел написать о мелиораторов, а затем-большую вещь о том, «как менялась и ломалась психика белорусского крестьянина с 1914 года до нашего дня», но это откладывалось, обрастала новыми задумами, чтобы в судьбоносное 1956-1960-х годах увасобицца в роман «Люди на болоте».

Первый приветствовать новое произведение Я. Брыль: «Заветное». Затишье на критическом фронте, затем — залп-салют в честь победы настоящей литературы. Правда, самого Мележа этот успех и обрадовал, и огорчило — за то, что критики НЕ прадчували в нем такого автора, хотя, по его мнению, А. Фадеев предсказал такую книгу еще из «Минского направления». Кое-кто из аглабельшчыкав попытался и укусить «Люди на болоте» (за лишний быт, за недоработку образов руководителей, за диалектизмы), но это было уже мелочно, да уж и идеологические органы не поддержали агрызання. Мележ, хорошо зная свое Полесье, мысли, учынки, психологию земляков и все то, что и как обрушилась на них в 20-30-я, написал обо всем так, что оно вышло шедевром, как «Новая земля» Я. Коласа, лучшие повести К. Черного и даже, как подчеркивал А. Адамович, «Тихий Дон» М. Шолохова. Василий и Анна, Хадоська и Евхим, Апейка через книги, телевидение, театр буквально вошли в каждый дом, обнаружили наш, белорусский, дух, мировоззрение, вывели нас всех в люди. «Дыхание грозы», хотя не такой лирические и яркий (автору нельзя было обойтись, чтобы не описывать различные общественные события, собрания и цитировать документы, определяли облик эпохи и влияли на судьбу народа через калектывизацыю), все равно закрепил Мележавы позиции. Когда Л. Брежнев, как пагаворвали, как-то и способствовал аблаврэациць бывшего своего воспитанника Ленинской премией, то здесь не ошибся.

Первый раз увидел Мележа студентам где-то в половине 60-х, когда к нам, на филфак, его привел преподаватель Дз. Бугаев. Даже выступал на тему: «Образ Василия Дятлика в романе и. Мележа «Люди на болоте». Уважаемый гость очень внимательно всех слушал, потом мы начали засыпать его вопросами: а что дальше, а что дальше? Он добродушно улыбался: а как вы думаете? Мы, к слову, хотели, чтобы все же рано-поздно Анна и Василий сыйшлися и жили счастливо, по молодости еще не совсем осознавая, что в 20-ые, а тем более в 30-е годы такие тщательные хозяева-крестьяне, как Василь и Анна, не всегда сами рашали свою судьбу, так как «из-за кулачества» их могли в любое время поссорить, разлучить, сослать или расстрелять.

Тогда Мележ, продолжая «Дыхание грозы» и делая набросал для «Завеи, декабрь», конечно, смотрел далеко, широко, он думал не только о Василия и Анну, вниманием которых кое-кто и ограничивал свой интерес к его «Полесской хроники» , заботился и о других, о народе, хотя и на своем, палеским материале.

В 1973-им, если надрукавався в «Маладосци», «Полыми», «ЛиМе», имел рукопись первого сборника и рукопись первой повести о учителей, меня пригласили на работу в журнал «Полымя». Вот с того времени, попав из деревни в город, стал изредка видеть, как говорили, Домоседа Мележа, слушать его, а позже, когда мою учительскую повесть одни пахвалили (за свежесть), а другие пакрытыкавали (не те учителя, нет образа типа Лабановича ), позвал к Мележа А. Грачаникав — они тогда вдвоем как заместители председателя Союза писателей располагались в одном комнатке на втором этаже Дома литератора (бывший дом гауляйтера Кубе, теперь снесен). Если Мележ развернул «Молодость» с моей повестью, я аж обомлел: страницы издания пестревших от надписей, падкрэсливанняв разными чернилами. Да те Мележавы замечания были тактичны и имели такой характер: вот так пишите, а вот так писать прозу не надо. Затем он посоветовал оформлять документы для Союза писателей, где он был и председатель комиссии по приему. С его легкой руки попал туда в 1974-м. Перед этим, как известно, помогал он и другим — как старший брат, а то и отец защищал младших талантливых творцов от разносной критики, способствовал стать членом Союза писателей, издать книгу, высоко оценивал в своих докладах и статьях скромные и незамеченным. А сколько он заботился о школе, библиотеки, театр, музеи, кино (в частности, чтобы режиссеры ставили фильмы не по второстепенных сценариям постоялый двор халтурщиков, а по белорусским книгах да с нашими акцёрами)! Он стал общенародной личности!

При них, кого уже нет, — при таких фигур, как М. Танк, П. Панченко, и. Мележ, Вл. Короткевич и других, — была другая атмосфера, даже во всем обществе. Конечно, некоторые недовольные продолжали в душе не соглашаться с тем новым, что шло в жизнь, в литературу, в народное сознание, но при них, классика, было стыдно, даже боязливо Русачка выскакивать и болтать что попало, так как было довольно одной реплики тех , чтобы бийца, лухтара, незычливца поставить на место.

К большому сожалению, сейчас в некоторых, в том числе и среди нашей братии, кто затойвався, а сейчас умиротворяет свои амбиции, отступили осмотрительность и стыд, выплыли оскорбления, оскорбления белорусского истории, языка и культуры, классиков, даже Купалы и Коласа, чего не было и в советские времена. Тогда считали, что рано-поздно «Национальные языки и культуры» должны «слиться», как все звери и зверьки могут стать каким-то одним зверем-монстром, исподволь и неуклонно вели все к этому, но все же, скажем, асцерагалися писать, что усмиритель Северо-Западного края »Муравьев — дядюшка-благодетель, отличный гаспадарник, а называли его тем, кем он был, — душителем нашего народа, не утверждали, что на белорусском языке нельзя высказать разумное слово, так и с этим языком Ягайло стал польским королем , дочь Витовта стала женой русского царя, а по-европейскому образованный Скорина в своих предисловиях к переводов Библии на тогдашней белорусском языке ХVи в. отлично сумел изложить свои филасофския взгляды; как и не кидали камнями в наших классиков, а почитали их изданием собрания сочинений или избранным, юбилейными праздниками на государственном уровне, теплым словом в печати и т.д., и т.д. Разве нет у нас тех, кто «горячей любит Белоруссию», но не терпит в ней ничего белорусского? Разве нет угрозы исчезновения белорусского этноса? Нации? Разве язык не скидваецца на обочину? Неужели этот счет с согласием молчал бы Мележ или хуже — еще подпевал бы!

В заключение о большой боль, стыд с 1976 года, со времени, когда слабое Мележава здоровье не выдержала душевного напряжения и тяжелой работы. Очень преждевременная потеря, ему в 55 еще жить да жить бы, писать и писать, тем более, что смерть скасила его буквально за рабочим столом — за продолжением романа «Завеи, декабрь». Я тогда еще работал в «Полыми», с большой радостью читал «Завеи, декабрь» в рукописи, носил домой ему корректуру, увидел своими глазами, как он внимателен к нечыих замечаний и требователен к себе. При его жизни в «Полыми» три части произведения печатались легко, со всем восторгом, но вот после его смерти началось что-то непонятное … А может, и понятное в поведении тех, кто решил отыграться …

Сначала было сказано, что законченного продолжения романа «Завеи, декабрь» нет, есть только отдельные главы, набросал, выписки из документов, замечания на полях и т.д. Сначала имелось так: все это пойдет по отделу критики с комментариями А. Адамович. Да через некоторое время все Мележава оказалась в отделе прозы, от нас — у главного, от того — в ЦК КПБ. Я, тогдашний рядовой сотрудник, не знаю всех тех перипетий, почему именно такая судьба рукописи, но однажды вызывает главный и говорит: ты любишь Мележа, Мележ тебя ценил, так вот тебе дается ответственное поручение, ты должен побыть во всех членов рэдкалегии «Пламя» , показать им этот рукопись и чтобы они подписали его. Начни из Ветхого, из крапивы, я ему позвоню, чтобы он тебя принял.

По дороге я не мог не развернуть ту папку: на страницах рукописи немало вычеркивания карандашом. У НЕГО произведения! Кому же иному тогда будет дано разрешение сказать заветное! Что выкрэсливали? Как помницца, к слову, такое: боязнь крестьянских бунтов перед калектывизацыяй, то в районном доме культуры тайна размещают военных … Или: раскулачыли семью, где с десяток маленьких детей, всех везут на санях, самый большой семейный клад — самовар. .. Оценка герою, выдвиженцу Дубоделу: характерная фигура, сейчас, в насильственные перемены, его время, который способствует всякой дряни … Отчаяние, захлебе … Взлет и крах невежда, но верного сталинца Башлыкова, дело «бухарынца» и «нацдема» Апейки … Документы о калектывизацыю, напечатаны только после ХХ съезда …

Чтобы сейчас, то, конечно же, втайне сделал бы ксерокс того рукописи с замечаниями, рассматривавших К. Крапива, и. Шамякина, А. Вялюгин, П. Ковалев, Е. Бабосов, Янка Брыль (Иван Антонович на первой странице указал, где не согласен со скарачэннями). Сокращенный вариант рукописи опубликован в 1978 г. в № 6 журнала «Полымя». Судя по некоторым, более полный объем романа «Завеи, декабрь» в Собрания сочинений и. Мележа (т. 7, «Художественная литература», 1983).

Мележ, как и его герои, сын своего времени, верил или хотел верить, как сам метил, что в 30-ые было бы иначе, чтоб жил Ленин. Кто знает, изменил бы он эту мысль позже, в перестройку и после нее, но бесспорно другое: и то, что он хотел написать, значительно даповнила бы произведения о калектывизацыю М. Зарецкого, П. Головача, даже К. Черного да еще больше паглыббила бы его как творца, историка, философа. Да «Завеи, декабрь» никто уже не закончить. Можно достроить храм, дом, дорогу, но дорисовать картину, продолжить музыкальный, литературный произведение? .. Можно написать хуже или лучше, но это будет уже другой произведение.

Правда, и сам Мележ откладывал свою большую работу — потратил немало времени, чтобы переписать двухтомный Минский направление», составить книгу «Жизненные заботы». Не нам судить о его замысла переработать известное произведение, дотянуть его до уровня «Людей на болоте», а вот что касается тома его воспоминаний, публицистики и критики, то во многом это якобы его творческий завет.

Есть своя трагедия для белорусского литературы даже для высокоразвитых ее периода в ХХ в.: Начиная с С. Полуяна и М. Богдановича, очень много поэтов, празаикав ушло от нас в молодом возрасте (в 30-е, было, что их по девять расстреливали за одну ночь). Они могли много сделать, но много оставили недосказанном … Разумеется, Мележ, среди них, пожалуй, сейчас оттуда, с небес, зовет, будить способных, сильных силой и волею …

Если нет более высокой оценки для каждого, кто живет в литературе, как достоинство народного писателя, — в 1970 году, снова и снова обращаясь к своему учителя, говорил Мележ, сам уже учитель плеяды празаикав, — то мы с полным правом можем сказать, что по всей своей сути К. Черный, — бесспорно, писатель народный, яркий, национальный, белорусский писатель ».

«С полным правом:» это также «определенно» касается и самого дорогого Ивана Павловича Мележа.

Люты 2001

<

SQL - 20 | 1,370 сек. | 7.47 МБ