Янке Брылю — 95

04/08/2012

4 августа народному писателю БССР Янку Брылю исполнилось бы 95 лет.

Еще один …

Память

Печататься я начал в журнале «Путь молодежи» в начале 1938 года, псевдонимами не пользовался, и поэтому мое «письменьництва» не было тайной для ближайших земляков, тем более для друзей, и нет ничего удивительного в том, что меня, деревенского беспартийного пацана, рядового разведчик штаба бригады «Комсомолец», пригласили к сотрудничеству в газете «Знамя свободы», органе Мирского (подпольного) райкома партии, а потом и назначили редактором — по совместительству, с дальнейшим участием и в разведке.

В лагере нашей бригады, на юго узьлесьси Налибокской пущи, кроме своего начальства, размещалась еще и высшее — командование «Партизанского соединения Столбцовской зоны», в которую входило пять бригад и отдельный конный сначала отряд, после дивизион так называемых «неманских казаков». Вся эта сила, свыше трех тысяч шестисот человек, действовала на территории пяти районов Барановичской области: Столбцовского, Мирского, Кореличского, Городищенского и Новомышск. Здесь, в нашем лагере, был также и своеобразный политико-нравственный центр указанной зоны.

Среди лагерных землянок, в тени деревьев, солидно возвышалась просторный дом, даже «в два конца», в которой работала сборная редакция пяти Районные-бригадных газет, с надежным радиоприемником и типографской машиной, «плоской американкой», которая в движение запускалась при помощи ручное Корбы, и с четырьмя мастерами медленного ручного набора. Газеты — преимущественно на страницах расшитых-развернутых школьных тетрадей, а то и на трофейной бумаге, из уездных или разместилась районная учреждений, — выходили не строго периодически, а зависимо от материала, принятого по радио или подсказанный боевым и оккупационным жизнью, и наличием бумаги, накопленной разведчиков через связных. Время от времени в редакцию-типографию из своих бригад приезжали редакторе, при участии штабной машинистки и опять же приемник, готовили свои новые номера и с тепленьком тиражом возвращались туда, откуда приехали.

Похоже было и у меня. Выпустив очередной номер «Знамени свободы», а то и сатирического приложения к всех газет нашей зоны, который назывался «Партизанский жиголо» (жыгалам, жалом у нас называли винтовку), я охотно седлал своего верхавика, что Застоялся под павецьцю, и рыси к дружной семерки разведчиков, в нашу «квартиру» в довольно далекой от лагеря деревне Заречье, откуда мы ночь за ночью, тихими тенями носились по районе с аж четырьмя полицейскими гарнизонами, до ближайшего из которых от наших днёвак было только три с лишним километра.

Все газеты выходили на родном белорусском, что было естественно для личного состава бригад. В 1983 году в Минске издана книга «Партизанские формирования Белоруссии в годы великой Отечественной войны», и в книге то кажется, что в четырех отрядах нашей бригады «Комсомолец» было 588 партизан, из них белорусов 542, русских 17, украинцев 3, других национальностей двадцать шестой Где меньше, где больше одинаково в национальных соотношении выглядело дело и во всех других бригадах, да, надо думать, не только в нашей Столбцовской зоне.

Из редакционной работой мне, как начинающему литератору, повезло прежде всего в том, что там я разбогател на двух новых друзей, гораздо старше меня, более опытных в литературе. Редактором Столбцовской газеты «Голос крестьянина» работал известный еврейский публицист Гирша Смоляр, при Польше активный участник западно-белорусского революционного подполья, близко знакомый с Максимом Танком по вильнюсском творческом жизни, а с Валентином Тавлаем и Филиппом Пестряков — по гродненской тюрьме. О нем я писал ранее, здесь повторяться не буду. Надо сказать о другом — о редакторе Новомышска газеты «Победа», педагога-филолога и в определенной мере литератора Бронислава Ржевского, которого у нас называли Борисом, отчество Андреевичем.

Людским, веселым и искренним, интересным человеком оказался этот Борис Андреевич. Он как раз из тех людей, познакомившись, вскоре начав и дружить с которыми, думается, что иначе оно и не могло быть, как только считать их не просто новыми, но и давними друзьями, — такое ощущение. Оттуда, из пущи звучит временами в моей памяти его восторженный голос, когда он декламирует купаловскому «Это крик, что живет Беларусь" или что-то другое из любимого. Живо прыгадваюццца наши бесконечные разговоры — то втроем с интересно разговорчивым Гирша, то мы вдвоем с Борисом, или в редакционной доме, или в землянке, а то и просто в лесу. Вспоминается и утро-послевоенное: наши встречи, к сожалению, нечастые из-за больших расстояний. Приезжая в столицу, Борис временами и останавливался у меня на несколько дней, а я, в свою очередь, но реже, бывал у него, сначала в Барановичах, потом в Гродно. Вечным и неисчерпаемой темой была у нас литература, тяжелая судьба родного языка. Мы взаимно читались, потому что он тоже писал, присылал мне или приносил свое новое, изредка напечатано в областной периодике. Я выступал на защите его кандидатской диссертации по творчеству Танка, посылал ему свои книги, мы переписывались. Его письма ко мне и к нашему общему другу Владимира Колесник сохранились, они в Белорусском государственном архиве-музее литературы и искусства. А в наших с Колесник писем, адресованных Борису, доля удалось другая.

Борисова жена, Александра Игнатьевна, заслуженная учительница Беларуси, если он, весной 1957 года, был арестован, между первым и вторым обысками в их гродненской квартире уничтожила многое из мужеского архива, хотя и того, что было изъято при первом обыске для соответственно направленных следователей хватило . Он был чересчур доверчив, Борис Андреевич, легко, а то еще и весело раскрывался и перед недостойных. Александра Игнатьевна рассказывала мне, что одному из таких он читал с черновика свое, на тот раз анонимное, письмонаверх, с острым, доказательная осуждением хрущевской наглой русификации, а прочитав, обсудив письмо, спрятал его туда, откуда достал — под «мраморно» тяжелый письменный прибор на столе. Если гэбисты пришли с первым обыском, они не стали искать-разыскивать доказательств преступления, одновременно выскочили под тем письменный прибор. Щенок, и притом «искренний белорус», человек к тому времени уже и старый, по-своему был опытный и старательный.
Насколько мне известно из рассказов самого Бориса после его возвращения из лагеря, все началось с его возмущенного письма в ЦК о том, что даже на похоронах Якуба Коласа главный идеолог БССР, забавно знаменитый Тимофей Горбунов официальный сожалению озвучивал с бумажки по-русски, уныло повторяя: «Наш дорогой Константин Михайлович Якубколос» … Если же идеолог из-за дальнейшей малапрыгоднасьци из ЦК был понижен в академики, пересмотр Борисовой дела зашевелился живее и вскоре, в начале 1961-го, он вернулся в семью.

У меня записано, что он явился ко мне утром 15-го марта и многое, но, конечно, не все успел рассказать, хотя и за целый наш прадвясьняны уже великоватой день. О допросах, о решетку, комедию суда, этапы, лагерную библиотеку на двадцать две тысячи книг, где ему повезло поработать, где он настраивал обсуждении произведений, всесоюзных и белорусских, в том числе и моих. I все это говорилось живо, остроумно, с отступлениями, обобщение, вроде того, что «ну, а отцу, видимо, все-таки вытащить за лапы из мавзолея! ..», И немало другого, шире и глубже по значению.

За четыре года он постарел, показалось мне, незначительно, однако был уже немного не тот, как в пуще, когда приезжал в редакцию не очень исправном кавалеристом, хотя и под седлом, но, зато, с хорошей кирпичом сала под мышкой, что называется — у заработки «на своей сумке»; как не тот, который однажды, вскоре после войны, заявился ко мне из Барановичей в только что купленном ненова кожаном пальто и с порога посветлело улыбкой, гыкнувшы на привет: «Вот, брат, стянул с мужика еще одну шкуру да на себя! .. », и не тот, наконец, Борис, который, пережив беспокойная защиту диссертации и обязательный банкет, назавтра, в квартире своего давнего друга, ученого и литератора Михаила Ларченко, под баян и партизанские частушки второго друга, профессора и «цаковца» Ивана Гуторова, давал разгарненьне в скачках. Мяцелив польку не в паре с чей-то женой, или хотя бы с «ларчик», но оба они по отдельности. Грузный, вертлявый Михаил Григорьевич — вокруг самого себя, а не менее плотный и горячий Борис Андреевич — на дворянский лад, как некий новый Наум прибаутками, с почти совсем удачными прысядками и победными возгласами: «Гу-га! Гу-га! "
В ноябре того же шестьдесят первого я выступал в Гродно по приглашению университета культуры, и на одном из выступлений, и многолюдным, и с множеством записок и устных вопросов на самые острые злободневные темы, в одном из первых рядов партеру сидел и мой Борис. Не один, а с моим, как оказалось, земляком, до тех пор не знакомым, директором школы, в которой кандидату наук, опытному и способному преподавателю пединститута позволили поработать, к прежней работе, хотя и оправдана Верховным судом республики, не дапусьцившы …

И после того бестолкового вечера были у нас встречи, дома у него или у меня, однако та встреча помнится как-то отдельно. Борису не было еще шестидесяти, однако он довольно заметно, по сравнению с прадвесьнем, когда гостил у меня, постарел после бывших и новых испытаний. Может, не так физически, как морально …
Написал я это и остановился. С мыслью, что не очень оно у меня справедливо, точно … Правда, здоровье начало его подводить, чем дальше, то все больше, но интерес к нашему главному, да интерес НЕ сбоку, а в искренней и активной озабоченности, жили в нем и тогда, и потом все время, почти до самого конца ранней весной 1980 году.
…Реабилитирован Борис Андреевич в 1992-м.

1999

dziejaslou.by

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: