Через Неман — до столицы

Алена Левкович

Путем Павла Шпилевскага. Через полтора века

Всю дорогу, что пришлось ехать с историко-спортивной экспедицией по

маршрута Павла Шпилевскага, не оставляло чувство … прыкрасци и сожаления. Прыкрасци — на обстоятельство, не позволили попасть на этот путь с самого начала, от Варшавы. Сожаления — ведь не увидела того, что увидели участники экспедиции на том отрезке пути, пришлось только с завистью читать отчеты коллег в газетах да замалёвки самого Шпилевскага на страницах переиздания … Но было и иное чувство, гораздо сильнее те два названы. То было чувство радости. Радости, что вот так неожиданно посчастливилось, хотя совсем ненадолго, продолжить путешествие путями Земли Нязнаемай, которую начали как раз год назад, приурочив к годовщине Владимира Короткевича: это он называл Землей Нязнаемай нашу с вами лучшую в мире страну. Мы пообещали тогда, что путешествие не закончится никогда, ведь о каждом уголке нашей Беларуси можно рассказывать интересно и с любовью, открывая свой край для самого себя и для других. и пусть те местечки и города, по которым экспедиция на Велосипедный колесах двигалась к конечной остановке, были давно знакомы, как старые друзья, даже как близкие родственники, все равно рассказать о них есть что и будет что всегда, и еще останется много ненаписанага и незамеченным , чтобы и после нас кто-то мог посмотреть пристальным глазом, ахнуть от восторга и открыть для себя главное в жизни каждого — свою Родину.

«Есть еще один уголок заветный,

Где растут, словно грибы, издавна поэты »…

Если бы Пимен Панченко писал эти строчки не про всю Беларусь, а о какой-то один ее угол, он бы, несомненно, посвятил их края над Неманом — Столбцовщине. Уже подсчитано, что Прынёмански край дал Беларуси наибольшее количество писателей. Впрочем, этот факт не определяющий. Чтобы назвать эту землю краем Поэтов, хватило бы и того, что здесь, в небольшой усадьбе Акинчыцы, почти сто девятнадцать лет назад родился Константин Мицкевич, который впоследствии не захотел быть полным тезкой известного земляка Адама Мицкевича, а назвался по-крестьянски просто — Якуб Колас.

Впрочем, об этом чуть позже. Лучше заглянуть в путники заметки Шпилевскага. «Адслухавшы обедню, я поспешил в местечко Свержень (которое известное также под именем Старый Свержень, ведь есть еще Ново-Свержень, отделен от старого только рекой Неман) …

То ли слишком хорошо «нагасцився» Павел Михайлович в мире, то ли его растрясло по дороге, а может, так сбили его с толку местные торговцы-евреи, которые, по его же признанию, «бросились ко мне, думая съесть из моего кошелька» , но тут наш путешественник хорошо все-таки напутал. Приехал в Новый Свержень, а решил, что в Старый, попутал полноводный Неман с небольшой Залужанкай — это она разделяет села, которые стоят на одном берегу Немана. Ну, да кто его за то осудить! Тем более если увидишь, что в Новом Свержани сохранилось еще то, что помнит и Шпилевскага, и людей, которые жили и путешествовали за три столетия до него.

«То» — это здания Свято-Успенской церкви и костела Святых Петра и Павла. Они — почти пагодки: как свидетельствуют историки, костел стоит с 1588 года, церковь же на два года моложе (хотя у того же Шпилевскага встречаем замечание, что на пагостным памятнике церкви стояла дата ее постройки — 1511 год. Памятник тот, конечно, не сохранился , а свидетельство Павла Михайловича можно взять под сомнение, особенно если речь идет о Свержень). Стоят храмы более четырехсот лет по диагонали через дорогу, словно косятся друг на друга. Очень похожи внешне, как два монахи-аскеты, простые, но и величественные своей «протестантской» архитектуру, они все эти столетия делили горе и радость людей, свои собственные радость и горе. Их вместе закрывали в годы воинствующих атеизм никого. Им обоим повезло: в годы забвения они были собственностью художественного музея, и их миновала судьба Гольшанского костела, памятника белорусского барокко, где был склад ядохимикаты, или костела в Волме на Койданавшчыне, памятника деревянного зодчества ХVии века, из которого сначала сделали клуб, а потом совсем расцягнули на дрова … Они вместе радушно расчынили двери для верующих, если время беспамятства прошел. Они оба сейчас «прихорашиваются»-ремонтируются, понемногу, понемножку, насколько позволяют средства. Они оба не имеют на своих древних стенах защитных досок: объясняется это все тем же ремонтом. Хотя, кажется, никакие объяснения тут оправданием быть не могут. Мы очень мало имеем, чтобы оставлять то, что пока еще имеем,
без охраны хотя бы на минуту. Неужели история нас до сих пор не научила?

nnn

«Ах, чуть не забыл! Между Свержень и Койдановом я видел городок Столбцы, поместье Чартарыжских, особенное своей пристанью для судов и тем, что поставляет в Минскую губернии разное вино и паливаны посуду ».

Короче, сами Столбцы уважаемый пан Шпилевски ли не миновал незавважаными, но потом написал-таки о городе несколько строк. Нет уже в сегодняшнем обычном райцентре знаменитого речного порта. НЕ курсирует на запад куръерския поезда «Столбцы — Париж», как было раньше. (Зато есть другой прекрасный маршрут — электричка «Столбцы — Минск», очень популярная в выходные дни, особенно среди дачникав.) Столбцы — город современный, город железнодорожный, старых зданий в нем почти нет, те, что были, стали жертвами последней войны или людской нядбайнасци.

Осталась только церковь святой Анны, которую Шпилевски мог видеть, проезжая мимо нее: построен храм был в 1825 году. Строил ее подрядчик-иудей, сначала как униатской. Это видно и сегодня: вместо привычного для православных высокого купола — обычная, как в доме, потолок. Сейчас церковь словно музей — в ней собраны все оскорбления, что сохранились из других храмов района после их закрытия или уничтожения. Не обходится здесь и без чудес: икона Всех скорбящих Радость, с которой осыпалась почти вся позолота, начала вдруг обновляться, золото снова заблишчэла там, где осыпалась. Помолиться святой праведной Анне съезжаются в Столбцы со всей Беларуси: святая считается покровительницей бездетных, а храмов в ее честь почти нет. Говорят, тем, кто искренне молится, она действительно помогает …

nnn

Несомненно, Шпилевски проезжал и через небольшое поселение Акинчыцы — дорога, по которой он ехал — «кацярынка», сохранилась там и сегодня. Возможно, видел Павел Михайлович и кладовую лесника при самом большаке. Но дылижанс паимкнувся дальше, и ничего не подсказало нашему путешественнику, что именно в этой небольшой избушке совсем скоро — всего через некоторое тридцать один год, родится Поэт, который напишет гимн этой земли на северо-западной, запрещенной во времена Шпилевскага речи …

Шпилевски не остановился в Акинчыцах, и то ему простительно. Мы остановились, потому что мы — совсем другое дело, мы — потомки Коласа, и дай нам бог оставаться достойными называть себя так.

Мы остановились, чтобы прикоснуться с красивейший окружением, чтобы еще раз увидеть точную копию усадьбы, где родился поэт, чтобы послушать сегодняшнего ее «хозяина» — внука Коласа Георгия Михайловича Мицкевича.

А рассказать дядя Юрка может ой как много! Причем такого, чего не прочитаешь в школьном учебнике. О том, как при дороге появилось кладовая лесника и откуда у нее такое название. Это князь Героним Радзивилл повез двести пятьдесят лет назад своего гостя курфюрста Брандэрбургскага на охоту в здешний лес и увидел, что его богатство вовсе не охраняется, крестьяне берут лес и за это ему, государь, ничего не платят. Вот и велел поставить тут кладовую, а хозяином поселение сделал обедневшего шляхтича Акинчыца, который проиграл свое имение в карты и ацирався без дела в Несвижском дворце. Расскажет внук Коласа, как отец поэта, Михаил, попал на работу к католиков-Радзивиллов, не нанимали православных. Это брат Михаила, Евхим, спас княжеского повара-француза, который тапився в Несвиже в Паненчыным озере, и в качестве благодарности попросил князя взять лесников своего православного брата. Здесь можно услышать рассказ о том, что напрарочыли мать поэта, когда она ходила им беременна. Тогда на усадьбу пана лесничего («дом из лосиной рогом», как назовет его Колас в «Новой земле») напали волки и пашкуматали много домашних животных. Лясничы позволил лесников пазбираць по лесу покалеченную живность и забрать себе. Анна Юрьевна наварила мяса и угостила им нищую, которая вошла в дом просить милостыня. Заодно и рассказала, откуда появилась такая мясная роскошь в бедной лесниковай доме. А бабушка, глядя на беременную, завойкала: это же тебе, дитятко, ни в коем случае нельзя было есть мясо, которое рвали дикие звери! Сейчас обязательно народиш вора! .. «Вот и родился« вор », который обокрал мировую поэзию ради нас, белорусов», — так закончил свой рассказ Георгий Михайлович. и мы дружно с ним согласились …

Но может рассказать дядя Юрка и нечто менее торжественно-веселое. Например, что в доме-музее протекает крыша. Или что дубок, который привезли с Украины, выращенный из желудя от Тарасово дуба, уже дважды лом
али молодые «рупливцы наследия». Но хозяин не теряет оптимизма: на следующий год будет 120 лет со дня рождения поэта, и страха, несомненно, подлатали, а может, и заменят. А дубок, хотя еще и хилый, маленький, сломанный, но живет-зеленеет. Значит, плотно вцепился корнями за белорусский землю, значит, у него все шансы стать настоящим наследником того богатыря, о котором писал Колас в своей «Рыбаковой дому»:

Спрашивает буря старца-дуба:

Почему тебя я не сломаю?

и говорит дуб: я врос в землю,

С землей жить в согласии любо …

nnn

…Шапацели по асфальту колеса, мчались за окном прынёманския пейзажи, звучало в ушах Бессмертный Колосовский:

и ты молчишь, молчать и дали.

Как в одной общей волны,

В одной освещенной час

Жизнь соединила свои течения

и бег свой вечный приостановила …

А чувствовала себя оно именно так, хотя все дальше и дальше оставались и Неман, и родина поэта, и Налибокская пуща со своей знаменитой водкой и героями местных анекдотов Юзикам и Антакам, которые, как и принадлежит жителям Налибокского края, всегда немного подвыпившей, но остроумны и знаходливыя в любой ситуации … Проложенный сто пятьдесят лет назад запыленном дылижансам Шпилевскага путь вел к родному городу, который для меня — и первая любовь, и первое разочарование, а теперь, когда много знаю и понимаю, — неизбывной боли и печаль по тому, что было и чего сейчас нет. Мы подъезжали к Дзержинска …

«Не слышно мне из бывшего ни грома, ни звона,

Одни только сказки да песни »…

Опять вспомнился Панченко, и сказал себе-уточнялось: будто специально про Дзержинск-Дзержинск написано. Хотя, извините, совершила ошибку. Просто о Дзержинск. Дзержинск нет. Дзержинск-Крутогорье с его васьмисотгадовай историей умерла, осталась только название железнодорожной станции. Дзержинск умирала, когда в 1932 году его перайменавали в честь «железного Феликса» только потому, что это был самый ближайший к родины главного чекиста город на советским стороне. Дзержинск расстреливали в 43-м вместе с его основными насельниками — яврэями, которых до войны в поселке было около трех тысяч. Дзержинск разбурали вместе с древним Кальвинским сбором, когда после войны понадобилось кирпич на строительство больницы. Дзержинск уничтожали и перарабляли вместе с деревянным храмом, который прыстасавали под музыкальную школу, прарэзавшы в старых стенах огромные окна. Дзержинск убили его же дети. Остался только Дзержинск — современный, совсем близкий от столицы, ничем, кроме истории, что спрятана в музее, не примечательный город. и остается только позавидовать Шпилевскаму, который «провел в Дзержинске полдня и успел налюбоваться его красивым местоположением и обойти почти все улицы этого чистенько, ухоженного городка». Он видел то, чего не увидели мы, чего не увидят наши дети …

Кстати, Павел Михайлович Шпилевски для Дзержинска — «крестный отец». Город ведет отсчет своего возраста не от первого упоминания в летописи (а было оно, как пишет Шпилевски, в 1174 году, когда литовский князь Скирмунт побил под Крутогорьем хана Балаклая. Кстати, в районе и сегодня есть деревня Скирмантава), а с представления . Шпилевски свидетельствует, что от местных жителей слышал представление о том, что в Койдановской деревянной церкви, которая сгорела, была икона, датированный 1146 годом. Кроме этого довольно сомнительных свидетельства, сведений о более ранний, чем в летописи, возраст города нет, но Дзержинск официально ведет свое Летоисчисление именно с 1146 и в этом году торжественно отметил свое 855-летие.

Мы пробыли в Дзержинске даже меньше, чем Шпилевски. Палюбавалися на чистенькие церквушку ХиХ века, которой в этом городе досталось, наверное, меньше всех, постояли возле охранной доски с надписью «Городище», которая здесь больше похожа на гробовой камень, так как стоит на месте разрушенного Кальвинскага сбора, ведь рядом еще видно фрагмент каменной кладки — единого напоминания о том собрании, а может даже и о замке Ольгерда Гаштольда, который был построен здесь в начале XV века … Посмотрели оттуда на костел, который, переделанный снова с музыкальной школы, уже работает, но архитектуры которого нанесен непоправимый ущерб. Взглянув на отвесные врвишчы, между которыми во времена Шпилевскага были курганы, где похоронены татары, что вместе с Балаклаем, а потом из оков шли воевать Белую Русь и остановились у Крутогорья, палегшы тут касцьми. Дыхание былой славы только шевельнул деревья на древних валах и безнадежно заблудился среди типичных серых пяципавярхов
ак …

«и вот я в Минске!"

Так радостно воскликнул в своих заметках Шпилевски и мы вслед за ним вечером того же дня, в который оставили Дзержинск. Про Минск в рамках экспедиции можно было бы не писать вообще: ее участники останавливались здесь только переночевать и поучаствовать в заседании «круглого стола», который устраивала наша газета. Но есть у проезжающих записях 150-летней давности одна деталь, которую ну никак нельзя обойти даже сегодня, особенно сегодня. Павел Михайлович вспоминает старые названия минских улиц: Францишканская, Сборовая, Валоцкая, Зыбицкая, Даминиканская, Койдановская, Фелицыянавская, Бернардинского … Через несколько лет после его путешествия они росчерком пера имперской чиновника изменят имё-ны и станут называться Губернаторской, Храшчэнскай, Преображенской, Торговой, Петропавловской, богадельня, Маламанастырскай. А через несколько десятилетий улицы старого Минска переименуют снова, и они станут носить новые, безаблична-угрожающе, но такие знакомые нам названия: Ленина, Интернациональная, Энгельса, Революционная, Комсомольская, Герцена …

Не слишком долго эти псевдонимы улиц существуют? Или не время вернуть им исконные, украденные у их имена? Вернуть их городу так же, как вернули десять лет назад Романовская Слобода и Золотую Горку, Кальварийскую и Городской Вал … Хороший опыт есть.

Опыт есть, но нет желания. Зато есть желание и средства менять таблички на главном проспекте. При этом на них, новых, красивых, шипящим писать «проспект». А потом, если это заметили журналисты, быстренько замазывать «ш» и переправлять на "с" … Смешно? Мне лично — не очень …

Счастливый мечтательный путешественник Павел Шпилевски! Как много ему повезло не увидеть и не услышать! ..

Между тем, его дылижанс двигался на восток. Праимчавшы под «мигалкай» по столичным улицам, выбрались на Борисовский путь и мы …

(Окончание следует.).